В это место не заходили случайно.
Даже путь к нему был устроен так, чтобы лишние шаги отсеивались сами собой. Узкий проход между зданиями, каменные ступени, стертые не от времени, а от постоянства. Здесь не было запаха еды, шума рынка или голосов. Воздух держался сухим и ровным, как будто его тоже приводили в порядок.
Странник заметил это место не сразу. Сначала — по отсутствию движения. Там, где город работал без остановки, здесь всё будто задерживало дыхание. Люди проходили мимо, но не заходили. Те, кто поднимался по ступеням, делали это без спешки и без разговоров, словно заранее знали: внутри слова не понадобятся.
Он остановился у входа.
Дверь была открыта. Не приглашающе — просто не заперта. Это было важное различие. Внутри не ждали посетителей, но и не боялись их.
Странник вошёл.
Помещение оказалось больше, чем казалось снаружи. Высокие стены, полки от пола до потолка, свитки, книги, связки табличек, аккуратно разложенные по ячейкам. Здесь не было пыли. Не потому что её убирали каждый день — просто ничто не лежало без дела.
Люди работали молча. Несколько писцов сидели за длинными столами, переписывая тексты, сверяя записи, делая пометки на полях. Они не подняли головы, когда он вошёл. Это было не пренебрежение — просто их внимание было занято тем, что требовало полной сосредоточенности.
Странник прошёл между столами, стараясь не мешать. Он чувствовал себя здесь иначе, чем на площади. Там он был лишним, но незаметным. Здесь — лишним и слишком заметным, даже если на него не смотрели.
В глубине зала, за отдельным столом, сидела женщина. Её нельзя было не заметить, но и нельзя было сказать, чем именно она отличалась. Не одеждой — она была такой же простой, как у остальных. Не положением — она не возвышалась над другими. Различие было в том, как вокруг неё существовало пространство.
Писцы обращались к ней редко. Но когда обращались — ждали ответа молча. Она не торопилась. Сначала читала, потом думала, и только потом говорила. Иногда — не говорила вовсе.
Это была глава школы писцов.
***
Странник не сразу подошёл к ней. Он остановился в стороне, наблюдая. Его интересовало не то, что здесь хранилось, а как с этим обращались. Ничто не выглядело тайным. И в то же время было ясно: не всё предназначено для любого взгляда.
Он взял с полки ближайший свиток. Тот оказался обычным: перечень поставок, даты, подписи. Ничего необычного. Он поставил его на место и взял другой. Третий. Четвёртый. Все они складывались в понятную картину. Слишком понятную.
Странник понял, что именно его беспокоит.
Здесь знали не только то, что произошло.
Здесь знали порядок, в котором это происходило.
Он подошёл ближе.
— Ты отвечаешь за это место? — спросил он, остановившись на расстоянии, не нарушающем её пространства.
Глава школы писцов подняла взгляд. Не удивлённый. Не настороженный. Просто внимательный.
— За порядок в нём, — ответила она.
— И за то, что здесь хранится?
— За то, чтобы это было доступно, когда понадобится.
Ответ был точным. И при этом — ни о чём.
Странник помолчал, затем задал следующий вопрос.
— Ты знаешь, что происходит в городе?
— Знаю.
— И что будет происходить?
Она посмотрела на него дольше обычного.
— Я знаю, какие решения готовятся, — сказала она наконец. — И какие уже оформлены, но ещё не озвучены.
Это прозвучало спокойно. Без гордости. Без тревоги. Как факт, не требующий пояснений.
— Тогда ты знаешь, чем это закончится?
— Я знаю, чем это может закончиться.
Странник почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не злость — что-то более холодное.
— И ты ничего не делаешь? — спросил он.
Она не ответила сразу. Сначала закрыла книгу, которую держала, положила её на стол и только потом снова посмотрела на него.
— Я делаю то, что должна, — сказала она. — Я сохраняю знание.
— Но знание ничего не меняет, если о нём молчат, — сказал Странник.
Она слегка наклонила голову, будто признавая точность формулировки.
— Меняет, — ответила она. — Просто не сразу.
— Не вовремя, — возразил он.
— Вовремя для знания, — сказала она. — Не всегда вовремя для людей.
Он понял, что спорит не с человеком, а с позицией. И это раздражало сильнее.
— Ты могла бы предупредить, — сказал Странник. — Сказать тем, кто принимает решения.
— Они знают.
— Тогда сказать тем, кто будет платить за них.
— Они не захотят знать.
Это было сказано без осуждения. Как наблюдение.
— А ты? — спросил он. — Ты хочешь?
Она посмотрела на полки, на записи, на людей за столами.
— Я хочу, чтобы, когда всё изменится, было ясно, как именно это произошло, — сказала она. — Чтобы потом никто не говорил, что не знал.
Странник замолчал. Он почувствовал, что разговор упирается в стену — не из упрямства, а из принципа.
— Ты понимаешь, что молчание — тоже выбор? — спросил он.
— Понимаю, — ответила она. — Именно поэтому я молчу.
***
Она встала и подошла к одному из столов. Взяла связку документов, пролистала, затем протянула один из листов писцу.
— Переписать. Сверить даты. Убрать противоречия.
Писец кивнул и принялся за работу.
— Это о чём? — спросил Странник.
— О распределении обязанностей, — ответила она. — Формально — о порядке.
— А по сути?
— О том, кто будет отвечать, когда что-то пойдёт не так.
Она посмотрела на него внимательно.
— Эти решения ещё не озвучены. Но они уже действуют.
— И ты об этом знаешь.
— Я об этом фиксирую.
Странник понял, что именно его пугает.
Здесь знание не было инструментом влияния.
Здесь оно было свидетельством.
— Ты не боишься, что потом скажут, что ты могла остановить это? — спросил он.
Она слегка пожала плечами.
— Скажут, — ответила она. — И будут правы по-своему.
***
Странник стоял в тишине, слушая, как скрипят перья, как перелистываются страницы. Всё это было слишком спокойно для того, что надвигалось.
— Тогда зачем тебе всё это? — спросил он тихо. — Если ты знаешь и молчишь.
Глава школы писцов посмотрела на него долго. Дольше, чем прежде.
— Потому что когда мир рушится, — сказала она, — самое первое, что исчезает, — это ясность.
— И ты хочешь сохранить её?
— Я хочу, чтобы она осталась возможной.
Он понял, что ответа, который его устроит, не будет.
— Ты считаешь это правильным? — спросил он.
Она не ответила сразу.
— Я считаю это неизбежным, — сказала она наконец.
Странник кивнул. Не в знак согласия — в знак понимания.
Когда он вышел, шум города показался громче, чем прежде. Не потому что что-то изменилось — просто теперь он знал, что за этим шумом скрывается.
Это было первое по-настоящему тревожное ощущение.
Мир ещё работал.
Но теперь было ясно: он работает, зная, чем это может закончиться.